Часть 1. Слаботочные системы.

Если здание — это организм, то слаботочные системы — его нервная система.

И, как правило, бл. здец какая нервная.

Метафора нервной системы не столь поверхностна, как может показаться при беглом прочтении предыдущей строки. Если разобрать любую слаботочную систему на элементарные функции, мы неизбежно придём к рефлекторной дуге: чувствительный элемент (рецептор), проводящий путь, обрабатывающий центр и исполнительный орган (эффектор). Дымовой извещатель в этой аналогии — болевой рецептор, шлейф сигнализации — нервное волокно, приёмно-контрольный прибор — нервный узел, а оповещатель и заслонка дымоудаления — мышца, отдёргивающая руку от огня. Спинной мозг с его локальными рефлексами здесь соответствует среднему уровню контроллеров, способных принять решение без участия «головы», а головной мозг — верхнему уровню диспетчеризации, который видит картину целиком, но реагирует медленнее.

Слаботочные системы — системы слабого тока, выполняющие информационные функции процесса самоуправления гомеостата.

Идея описывать здание как саморегулирующийся организм восходит не к красивой публицистике, а к кибернетике в строгом смысле слова. Норберт Винер определял кибернетику как науку об управлении и связи в животном и машине, а Уильям Росс Эшби в «Конструкции мозга» (1952) ввёл в обиход тот самый «гомеостат» — устройство, активно возвращающее себя в область устойчивого равновесия при любых внешних возмущениях. Именно в этом смысле слаботочные системы и выполняют «информационные функции процесса самоуправления гомеостата»: они не производят полезную работу в энергетическом смысле, а удерживают объект в коридоре допустимых состояний — температуры, задымлённости, доступа, целостности периметра.

Здесь невозможно не вспомнить и Станислава Лема: его «Сумма технологий» (1964) — это, по сути, философия той же кибернетики, доведённая до космических масштабов. Лем одним из первых всерьёз заговорил о том, что развитие техники подчиняется собственным законам саморегуляции и что человек со временем окажется не столько конструктором, сколько садовником сложных систем — он их выращивает, но до конца уже не понимает. Мысль эта нам ещё не раз пригодится, когда речь зайдёт о пределах постижимости современных слаботочных комплексов.

Исторически разделение электротехники на «сильноточную» и «слаботочную» оформилось ещё во второй половине XIX века, задолго до появления самого слова «электроника». По одну сторону оказалась энергетика — генераторы, линии электропередачи, освещение и электропривод, то есть всё, что передаёт мощность. По другую — телеграф, телефон, электрический звонок, пожарно-охранная сигнализация, то есть всё, что передаёт сообщение. В русской инженерной традиции за второй ветвью так и закрепилось ласково-пренебрежительное «слаботочка», а специалистов по сей день делят на «электриков» и «слаботочников», хотя граница между ними давно размылась цифровизацией.

Подробную и доходчивую историю того, как из звонка и телеграфа выросла современная электроника, можно найти у Р. А. Свореня в «Электронике шаг за шагом» — одной из тех книг, которые не стыдно перечитывать даже в сознательном возрасте (логичное продолжение также горячо рекомендуемой книги «Электричество шаг за шагом» того же автора).

В отличии от систем электроснабжения, где ток является грубой силой и средством передачи энергии, в слаботочных системах ток — средство передачи информации, данных или управляющего воздействия.

Здесь полезно сделать остановку и разделить три понятия, которые в обиходе путают: энергию, сигнал и информацию. Энергия — это способность совершить работу, и в сильноточных сетях именно она является продуктом. Сигнал — это физический носитель, изменение какой-либо величины (тока, напряжения, интенсивности света) во времени. Информация же, в формализме Клода Шеннона, — это снятая неопределённость, то, насколько сигнал на приёмном конце уменьшает наше незнание о состоянии источника. Слаботочная система тратит энергию не на работу, а на то, чтобы достоверно перенести информацию сквозь шум и помехи. Поэтому ключевым параметром для неё оказывается не мощность, а отношение сигнал/шум — и вся инженерная борьба идёт именно за него.

Тем, кого захватывает эта тема, трудно придумать лучшего проводника, чем «Информация. История. Теория. Поток» Джеймса Глика (2011) — увлекательный рассказ о том, как человечество от сигнальных барабанов и телеграфа дошло до строгой математической теории связи Клода Шеннона. А желающим прикоснуться к первоисточнику стоит открыть и самого Шеннона — его «Работы по теории информации и кибернетике»: тонкая по объёму книга, которая перевернула связь, вычисления и, в конечном счёте, всю нашу отрасль.

Можно было бы назвать слаботочные системы «слабонапряжными» (некоторые «таланты», впрочем, так их в шутку и называют), кстати именно так и переводится дословно англоязычный термин «low-voltage systems». Казалось бы, ключевое отличие от систем энергоснабжения в том, что ток в слаботочных системах — преимущественно постоянный.

Но, почему именно постоянный ток?

Ведь многие современные системы используют и переменный ток в сетях передачи данных, например, Ethernet использует переменный ток высокой частоты для передачи данных, а PoE — для одновременной подачи питания (до 57 В). А в кабельных линиях волоконно-оптических систем передача информации и вовсе осуществляется фотонами, а не электронами (в оптическом диапазоне).
И раз уж речь зашла о Power over Ethernet, стоит зафиксировать матчасть, потому что «до 57 В» — это не округление, а буква стандарта. Технология описана семейством спецификаций IEEE 802.3: первая редакция 802.3af-2003 разрешала питающему устройству (PSE) отдавать до 15,4 Вт на порт при напряжении в диапазоне примерно 44−57 В постоянного тока, из которых до устройства-потребителя доходило около 12,95 Вт. Редакция 802.3at-2009 (PoE+) подняла планку до 30 Вт на порту, а 802.3bt-2018 (PoE++, она же 4PPoE) задействовала все четыре пары витой пары и довела мощность до 60 Вт для Type 3 и примерно до 90−100 Вт для Type 4. Верхний предел напряжения как раз и составляет те самые 57 В — это сознательный потолок, оставляющий технологию в зоне сверхнизкого напряжения, безопасного для человека.

Что же до утверждения, будто Ethernet «использует переменный ток высокой частоты», то его стоит уточнить, не отменяя по сути. Строго говоря, по витой паре передаётся не синусоидальный переменный ток в энергетическом смысле, а линейный код — последовательность импульсов с тщательно подобранным спектром. В медленном 10BASE-T это манчестерское кодирование, в 100BASE-TX — трёхуровневый MLT-3, в гигабитном 1000BASE-T — пятиуровневая амплитудно-импульсная модуляция PAM-5 одновременно по четырём парам. Сигнал и вправду переменный по форме, но это переменность информационная, а не та, что крутит счётчик электроэнергии. Желающим разобраться в деталях рекомендую классику — «Компьютерные сети» Таненбаума и «структурную» серию А. Б. Семёнова по СКС.

Волоконно-оптические линии связи стоят в этом ряду особняком, потому что в них носителем информации служит уже не электрон, а фотон. Свет с длиной волны порядка 850, 1310 или 1550 нанометров распространяется по сердцевине световода за счёт полного внутреннего отражения, и у такого канала есть свойства, которых электрический проводник лишён в принципе: он не излучает и не принимает электромагнитных помех, обеспечивает полную гальваническую развязку между концами линии и почти не теряет сигнал на десятках километров. Именно поэтому оптику предпочитают на магистралях, на объектах с тяжёлой электромагнитной обстановкой и там, где важна защищённость от перехвата по побочным наводкам. Расплата — хрупкость волокна и необходимость аккуратной разварки, но об этом подробнее в главе 4 «Сети связи».

Может, потому что для передачи данных он стабильнее, меньше помех?

Постоянный ток менее подвержен электромагнитным помехам, упрощает передачу управляющих сигналов и совместим с большинством датчиков и контроллеров. И хотя PoE (технология Power over Ethernet) использует переменный ток для питания подключенных устройств, управляющие сигналы (например, в датчиках пожарной сигнализации) работают на постоянном токе из-за его стабильности.

К слову, само деление на «постоянный» и «переменный» — лишь верхушка айсберга сред передачи, с которыми работает слаботочник. На одном объекте уживаются медная витая пара и коаксиал, одномодовое и многомодовое оптоволокно, токовые петли «4−20 мА» в промышленной автоматике, радиоканалы и шины данных самых разных мастей: RS-485 в системах диспетчеризации, CAN в инженерной автоматике, протоколы адресных пожарных шлейфов, Wi-Fi и сотовые сети для резервных каналов связи. Каждая среда — это компромисс между дальностью, скоростью, помехозащищённостью, стоимостью и удобством монтажа, и ремесло проектировщика как раз и состоит в том, чтобы подобрать под каждую задачу свой носитель, а не тянуть всё подряд одним любимым кабелем.

Отдельного абзаца заслуживает невидимый фундамент всех этих сред — заземление и электромагнитная совместимость (ЭМС). Слаботочный сигнал в милливольты живёт в мире, где рядом коммутируются киловатты: пускатели лифтов, частотные приводы, сварка на соседней стройплощадке — всё это сеет в эфир и в общие металлоконструкции помехи, против которых у инженера три классических оружия: разнесение трасс (дистанция — лучший фильтр), экранирование (клетка Фарадея в миниатюре, работающая только при правильном заземлении экрана — заземлённый с двух концов экран при разности потенциалов «земель» превращается из защиты в антенну с подогревом) и гальваническая развязка (оптика, трансформаторы, оптопары). Стандарты ЭМС нормируют и излучение приборов, и их устойчивость к чужому излучению, а грамотная система уравнивания потенциалов здания — то самое скучное «заземление по проекту» — предотвращает целый зоопарк мистических неисправностей, которые эксплуатация иначе годами лечит заменой исправных блоков.

Вторая невидимая координата — климатика и степени защиты оболочек: код IP с двумя цифрами (защита от твёрдых тел и от воды) превращает фразу «уличное исполнение» в проверяемое обязательство — IP65 переживёт ливень со шлангом, IP54 — лишь брызги; диапазоны рабочих температур, морозостойкие кожухи с подогревом, конденсат при переходах через ноль (главный убийца уличной электроники — не мороз, а роса внутри корпуса при суточных качелях) — всё это параметры спецификации, а не примечания мелким шрифтом. Слаботочные системы стоят и в саунах аквапарков, и в морозильных складах, и на морских причалах — и везде законы физики читают паспорт изделия внимательнее заказчика.

Да и в целом работа электроники основана на электротехнических законах цепей именно постоянного тока — большинство электронных компонентов (микроконтроллеры, датчики) работают именно на постоянном токе, что делает его основой для слаботочных систем. Однако радиоэлектронная аппаратура может иметь питание сверхнизким напряжением 2−5 В при токах 100−600 А (например, токопотребление процессора Intel Xeon при напряжении питания 1,33−1,5 В составляет 65 А).

Этот парадокс — крошечное напряжение при гигантском токе — стоит того, чтобы на нём задержаться, ведь он наглядно рушит наивное «слаботочка значит маленькие токи». Современная цифровая микросхема построена на миллиардах транзисторов, каждый из которых переключается тем быстрее и тем экономичнее, чем ниже напряжение его питания. За полвека напряжение логики последовательно снижалось: 5 вольт у классической TTL-логики, затем 3,3, 1,8, 1,2 вольта и ниже у современных процессоров. Но потребляемая мощность при этом не падала, а росла вместе с числом транзисторов и тактовой частотой, а раз мощность есть произведение напряжения на ток, то снижение первого множителя при росте произведения неизбежно взвинчивает второй. Отсюда и сотни ампер на полуторавольтовом питании — ток чудовищный, а мощность по меркам энергетики смешная.

Вывод из этого ровно тот, к которому подводит и сам термин: слаботочные системы определяются не величиной тока и не родом тока, а малой передаваемой мощностью и информационным, а не энергетическим назначением. Постоянный ток здесь не догма, а удобное инженерное соглашение — он стабилен, дружелюбен к полупроводниковой электронике, проще в гальванической развязке и резервировании от аккумуляторов, что критично для систем безопасности, обязанных работать и тогда, когда основное электроснабжение уже погасло.

Выходит, что ключевой признак — малая мощность, а не тип тока?!

Тогда как в английском языке термины Low Current Systems и Low Voltage Systems — казалось бы сопоставимы. Но термин «low-voltage» (низковольтные) в электротехнике относится к напряжению до 1000 В, но в контексте термина «low current» акцент делается на малую мощность тока, а не только на напряжение.

Основное принципиальное различие в устройстве электроустановок напряжением до и выше 1000 В заключается в том, что высоковольтные сети (выше 1000 вольт) выполняются с изолированной нейтралью, а низковольтные (до 1000 вольт) — с глухо заземленной нейтралью.

А с точки зрения электробезопасности (важного аспекта электрических систем) в слаботочных системах напряжение обычно не превышает 24−48 В, а ток — 100 мА, что делает их безопасными для человека (для PoE напряжение может достигать 57 В).
И безопасность для человека здесь не лозунг, а нормированная инженерная категория. Опасен для организма в первую очередь ток, а не напряжение само по себе: ощутимым переменный ток становится примерно с 0,5−1 мА, «неотпускающим» (когда мышцы кисти сводит и человек не может разжать проводник) — в районе 10−15 мА, а порог фибрилляции сердца лежит около 100 мА. Чтобы заведомо оставаться ниже опасных значений, в нормативах выделяют сверхнизкое напряжение и его «безопасные» разновидности — в международной терминологии SELV и PELV, в отечественной — БСНН и ЗСНН (безопасное и защитное сверхнизкое напряжение). Граница сверхнизкого напряжения проходит около 50 В для переменного и 120 В для постоянного тока (ГОСТ Р МЭК и требования ПУЭ), и именно поэтому типовые 12, 24 и 48 вольт слаботочных систем выбраны не случайно — это сознательный уход в зону, где даже прямое прикосновение в сухих условиях не приводит к поражению.

Неужели различие сильноточной и слаботочной техники не в силе тока или мощности устройства, а в целевом назначении?

Слаботочные системы передают информационные импульсы, а не энергию, обеспечивая «рефлексы» умного здания: реакцию на пожар, управление комфортом, защиту от угроз.

Прежде чем перечислять направления, удобно зафиксировать ещё одну сквозную для всей книги модель — уровневую. Любая развитая слаботочная система раскладывается на три этажа, и это деление мы будем встречать в каждой главе. Нижний, полевой уровень — это органы чувств и мышцы: извещатели, датчики, считыватели, видеокамеры, замки, оповещатели. Средний уровень — местные «рефлекторные центры»: приёмно-контрольные приборы, контроллеры доступа, программируемые логические контроллеры, которые опрашивают полевые устройства и по заложенному алгоритму принимают локальные решения. Верхний уровень — «сознание» системы: автоматизированные рабочие места операторов, серверы, программные платформы диспетчеризации и управления инцидентами.

Эта трёхуровневая пирамида — не авторская выдумка, а отражение общепринятой в промышленной автоматизации модели (её формализует, в частности, стандарт ISA-95 с его уровнями от полевых приборов до планирования предприятия). Чем ниже уровень, тем выше требования к быстродействию и надёжности отдельного элемента и тем проще его логика; чем выше — тем больше интеллекта, тем сложнее программное обеспечение и тем серьёзнее последствия его компрометации. Запомним это разделение: оно объясняет, почему отказ одного извещателя — это локальная неприятность, а взлом сервера диспетчеризации — катастрофа объектового масштаба.

Поверх трёх технических уровней полезно различать и три горизонта времени, в которых живёт слаботочная система: миллисекунды реакции автоматики (сработал извещатель — закрылся клапан), минуты и часы реакции людей (оператор увидел — служба приехала), годы жизненного цикла (спроектировали — построили — эксплуатируют — модернизируют). Книга устроена этой же матрёшкой: первая часть о том, что происходит за миллисекунды и минуты; вторая — о том, как думать про риски на всех горизонтах; третья — про годы. Важно понимать, что ошибки свободно перетекают с одного горизонта на другой — и почти всегда в сторону удорожания. Секунда, которую сэкономила автоматика, теряет всякий смысл, если потом целый час уходит на то, чтобы дозвониться до ответственного; а час, сэкономленный на пусконаладке, оборачивается годами мучений при эксплуатации. Обратный же ход — чтобы небрежность, допущенная наверху, сама собой исправилась внизу — не случается практически никогда.

Слаботочные системы можно разделить на четыре основных направления:

• Системы пожарной автоматики
• Системы безопасности
• Сети связи
• Автоматизация

Системы пожарной автоматики (глава 2) предназначены для обнаружения признаков возгорания, оповещения и управления эвакуацией, пожаротушения. Система пожарной сигнализации передаёт сигнал «пожар» согласно проектному алгоритму на верхний уровень автоматизации, инициируя системы противопожарной защиты (в том числе подсистемы дымоудаления и подпора воздуха) для обеспечения выживания эвакуируемых.

Системы безопасности (глава 3) нацелены на снижение криминогенных рисков и представляют собой совокупность средств охранно-тревожной сигнализации, видеонаблюдения, системы контроля и управления доступом, а также в некоторых случаях и систему охраны периметра.

Сети связи (глава 4) предназначены для передачи информации между цифро-аналоговыми устройствами субъектов внутри материального объекта (информационной среды) и могут представлять собой локально-вычислительную сеть, IP-телефонию, коммутаторы и сервера.

Автоматизация (глава 5) позволяет оперативно реагировать инженерным системам здания, таким как отопление, вентиляция и кондиционирование, электроснабжение, водоснабжение и канализация (а в некоторых случаях специализированным технологическим) на изменение «оперативной обстановки» ввиду нештатных ситуаций, связанных с «человеческим фактором» неопределенности, в нормальном режиме поддерживая заданные физические параметры («уставки»).

Кроме систем вышеперечисленных направлений можно выделить подсистемы, сходные по устройству со слаботочными, но которые функционально и структурно входят в состав инженерных систем специального или технологического назначения, выполняющих, например, обработку багажа в аэровокзалах, мониторинг состояния инженерных систем и строительных конструкций, дистрибуцию кислорода в медицинских учреждениях, автоматизацию оплаты парковочных мест.

Перечень таких пограничных подсистем на реальном объекте способен удивить даже бывалого инженера. На транспортных узлах это интроскопы и системы досмотра, весовой и габаритный контроль, информационные табло и системы управления очередью; в торговых и офисных комплексах — автоматизация парковки с распознаванием номеров, системы учёта энергоресурсов (АСКУЭ), диспетчеризация лифтового хозяйства; на промышленных и инфраструктурных объектах — газоаналитический контроль, системы мониторинга инженерных систем и строительных конструкций (СМИК), измеряющие крен, осадку и вибрацию несущих элементов; в медицине — системы газоснабжения и вызова персонала. Конструктивно все они «слаботочны» — те же кабельные линии, контроллеры и серверы, — но функционально тяготеют к технологическим системам конкретной отрасли, и проектировать их в отрыве от профильного технолога бессмысленно.

На каждом, даже типовом объекте, оснащаемом слаботочными системами, практически всегда есть индивидуальная специфика, обусловленная его предназначением и условиями внешней среды, но можно выявить некие закономерности, такие как:

• не существует абсолютной безопасности, есть лишь выбор приемлемых рисков,
• уровень личной безопасности обратно пропорционален уровню приватности,
• совокупная сложность слаботочных систем индивидуально непостижима,
• надежность слаботочных систем дискредитирована человеческим фактором.

Каждая из этих закономерностей заслуживает короткого комментария, потому что к ним мы будем возвращаться на протяжении всей книги. Тезис об отсутствии абсолютной безопасности — не повод опускать руки, а приглашение к честному разговору о приемлемом риске: вопрос не «защищён ли объект», а «от каких угроз, насколько и какой ценой» (подробно — в главе 7). Обратная зависимость личной безопасности и приватности — болезненный размен эпохи тотального видеонаблюдения и биометрии: чем больше система знает о каждом входящем, тем надёжнее она отличает своего от чужого, но тем меньше у «своего» остаётся приватности, и где проходит этическая граница — вопрос, на который техника ответа не даёт.

Третья закономерность — о непостижимости совокупной сложности — означает простую и отрезвляющую вещь: на современном объекте не существует ни одного человека, который держал бы в голове всю систему целиком, до последнего реле и строчки конфигурации. Знание неизбежно распределено между десятками специалистов, и это само по себе становится источником рисков на стыках зон ответственности. Наконец, дискредитация надёжности человеческим фактором — это не мизантропия, а статистика, к которой мы сейчас и перейдём.

Хотя надежность работы слаботочных систем зависит и от качества оборудования, и наличия резервирования систем, и регулярного их обслуживания, но (согласно правилу Парето) можно предположить, что до 80% сбоев систем происходит из-за человеческого фактора (в том числе коллизий при проектировании, небрежности монтажа, безответственной эксплуатации).

Чтобы разговор о человеческом факторе не выглядел голословным, полезно вспомнить азы теории надёжности. Надёжность технического изделия описывается вероятностью безотказной работы и средней наработкой на отказ (MTBF), а интенсивность отказов во времени классически имеет форму «корыта» (bathtub curve): всплеск ранних отказов из-за приработки и брака, долгое плато случайных отказов и финальный рост по мере износа. Аппаратную составляющую этого «корыта» инженер умеет укрощать — резервированием (горячим и холодным), отказоустойчивыми архитектурами, входным контролем и планово-предупредительным обслуживанием. А вот человеческие ошибки — проектные коллизии, небрежный монтаж, отключённый «чтобы не пищал» извещатель, не сменённый пароль по умолчанию — не подчиняются красивой кривой и плохо поддаются резервированию, отчего и забирают, по эмпирическому правилу Парето, львиную долю реальных отказов.

Любопытно, что именно человеческий фактор оказывается и главным полем приложения автоматизации и искусственного интеллекта: машина не курит в серверной, не забывает закрыть гермоввод и не устаёт к концу смены. Но перекладывая рутину на автоматику, мы лишь переносим человеческий фактор на уровень выше — в проектирование алгоритмов, настройку и сопровождение, — и об этом смещении ответственности у нас ещё будет повод поговорить в третьей части, а особенно — в главе 15 и в заключении книги.

А современные слаботочные системы настолько сложны, что их проектирование, монтаж и обслуживание требуют, как правило, командной работы слаженного коллектива глубоких специалистов различного профиля под руководством эффективного менеджера.

Всё, о чём пойдёт речь дальше, — от копеечного дымового извещателя до квантового распределения ключей — выросло не из ведомственных инструкций, а из обыкновенного любопытства физиков, химиков и математиков, которые поначалу всего лишь хотели понять, как устроен мир. Лучший памятник этому любопытству — «Путеводитель по науке» Айзека Азимова: одна книга, прослеживающая дорогу от древней астрономии до полупроводников и заодно напоминающая, что любая наша «слаботочка» — лишь прикладной кончик огромного айсберга фундаментального знания. Инженер, забывший про этот айсберг, рано или поздно с размаху повторит чужую ошибку, давным-давно разобранную в учебнике физики.

А раз уж абзацем ранее зашла речь о коллективе — портрет цеха: проектировщик, читающий нормы как юрист и физику как инженер; монтажник, чьи руки материализуют чужие замыслы в чужие сроки; наладчик — переводчик между железом и проектом, первым узнающий, что они не знакомы; программист интеграций, сшивающий протоколы, которые не собирались дружить; эксплуатационщик, принимающий весь этот багаж на десятилетия. Добавьте менеджера, который должен понимать каждого из них хотя бы на уровне вопросов, и заказчика, который вправе не понимать никого, но платит за всех, — и вы получите социальную экосистему слаботочной отрасли, в которой, как нетрудно заметить, технические компетенции перемешаны с дипломатическими в пропорции, не отражённой ни в одном учебном плане.

Из всего сказанного следует простой практический вывод, ради которого и затевалась эта глава. Слаботочные системы — это не «провода потоньше», а информационная нервная ткань здания, живущая по своим законам:

• малая мощность, но высокая ответственность;
• постоянный ток как удобство, а не как догма;
• безопасность как управление вероятностями, а не как достижимый абсолют.

Понимание этих принципов важнее, чем знание характеристик конкретного извещателя, потому что приборы сменятся, а закономерности останутся.

А чтобы эта нервная ткань не оказалась «бл.здец какой нервной», требуется ровно то, чем заканчивается глава: слаженная работа разнопрофильной команды под рукой вменяемого менеджера. Дальше мы разберём каждое из четырёх направлений по отдельности — и начнём с самого древнего, самого зарегулированного и самого смертельно серьёзного союзника и противника человека.

С огня.

И последнее замечание, прежде чем мы туда шагнём. Все четыре направления — пожарная автоматика, безопасность, связь и автоматизация — в этой книге намеренно рассматриваются не как четыре независимых ремесла, а как органы одного тела, обменивающиеся сигналами и разделяющие общую инфраструктуру: кабельные трассы, серверные, сети, источники бесперебойного питания и, увы, общие уязвимости. Именно на стыках, в зонах «ничьей ответственности» между смежниками, рождается большинство дорогостоящих ошибок. Поэтому, разбирая дальше каждую систему по отдельности, мы будем постоянно возвращаться к их взаимным связям — ведь нервная система тем и сильна, что её части работают вместе.